22:49 

Проект «Линкия»; Star Trek - в процессе

Vinculum
Долбоёборг
Это очередной текст на календарь, на этот раз на общий. Он пока ин прогресс, так сказать, но в ближайшее время я подгоню окончание.

Вообще, дня три назад я, решив, что у меня уже середина, сел его дописывать... и, в общем, текста раза в три больше, чем было. И у меня все еще середина. Такие дела. И кода я обзорам не дам. Понятия не имею, как оформлять незаконченные работы :upset: Вот такой вот я злой буратинка. Извините

А еще Тачи герой и взялся за бетинг\альфа-вычитку буквально впритык. Я бы без него умир во тьме, позоре и забвении.


Фендом: Star Trek (AOS)
Название: Проект «Линкия», ч. 1
Автор: Vinculum
Бета: Тачи!
Пейринг: Леонард Маккой/Хан, Джеймс Кирк, Спок, Скотти, ОП в достатке.
Жанр: драма, экшен
Рейтинг: для этой части PG-13, позже NC-17
Размер: ~9 000 слов
Саммари: Маккой оказывается в неприятной ситуации, когда Совет Адмиралтейства вынуждает его заняться исследованием Хана, чтобы узнать, как были в прошлом воссозданы сверхлюди. Вот только Маккой не в восторге ни от задания, ни от сочувствия, которое вызывает в нем бесправное положение Хана в качестве материала для экспериментов.
Примечания: вот есть жанр «научная фантастика», а этот фик я бы назвал «псевдонаучная фантастика»; Линкия - это вид морских звезд, славных способностью восстанавливаться из собственного оторванного луча.
Дисклеймер: Сей депешей отрекаюсь от всяческих прав и материальных благ.

Хана бросили Маккою как кость псине. После двух мучительных недель судебных тяжб, после чудом не принятого решения по расформированию команды «Энтерпрайз», после муторного разбирательства, каким же чудесным образом воскрес из мертвых Джеймс Кирк – после всего этого постановление о полном изучении Хана выглядело сущим издевательством. Маккой стоял перед кафедрой поредевшего адмиралтейского совета и тупо смотрел на экран падда с приказом.

Изучить геном, изучить подверженные модификации клетки, изучить возможность к размножению, нейрогуморальную регуляцию, работу иммунной системы, состав тканей, психофизиологическую динамику...

– Вы согласны на исполнение, мистер Маккой?

Щуплый адмирал Бартон с усиками, выдающими в нем если не педофила, то извращенца, строго поджал желтоватые губы. Маккой поднял взгляд от падда. Он отлично понимал, что отказ не принимается – это понимал каждый в этой комнате. Но надежда, нелепая человеческая надежда, умирает последней.

– Но я доктор, а не генетик, – как надеялся, твердо произнес он.

– Тем не менее, вашей компетентности хватило для создания сыворотки, излечившей последствия облучения мистера Кирка. На данный момент вы – наиболее подходящая кандидатура для изучения Хана Нуньен Сингха.

На какую-то секунду Маккою забрела шальная мысль – а если все-таки отказать? Формально его звание позволяет ему отказываться от определенного перечня задач, и секретные исследования генномодифицированного человека из прошлого вполне попадали в этот список. Но мысль умерла, так и не оформившись – если до инцидента с Ханом совет адмиралов и мог сделать поблажку, то теперь обозленный, поредевший и подозрительный, он найдет способ принудить Маккоя выполнить приказ. У Звездного Флота хватало ниточек, чтобы разрушить карьеру Леонарда, а после смерти Маркуса и едва не разразившейся войны, хватит и решимости, и жестокости.

– В таком случае, адмиралы, вам придется учитывать мою специализацию, – нехотя процедил он, вскинув подбородок.

– Вам нет нужды заниматься этим в одиночестве, мистер Маккой, – тихо прервал открывшего было рот Бартона адмирал Арчер. – Мы вышлем вам список специалистов, которых вы выберете для изучения Хана.

Маккой вздохнул – Арчер был в меньшей части адекватных адмиралов, оставшихся в живых, и спорить с ним не хотелось. Замяв еще парочку формальностей, он недовольно отдал честь и, стоило выйти на улицы вечернего Сан-Франциско, набрал Скотти – хотелось нажраться.

– И после всего этого дерьма, – гневно шипел Маккой после пары стаканов ядреного андорианского пойла (похмелье от него жесточайшее, но действовало мгновенно), – мне говорят – иди, обследуй этого ублюдка. Который чуть не прикончил весь наш экипаж, разворотил набережную и убил столько народу, что мне представить страшно. А эти засранцы говорят – исследуй!

Скотти тупо вперился в стакан Маккоя, который тот с размаху опустил на стол. Зеленоватая, слабо фосфоресцирующая жидкость выплеснулась наружу и теперь расплывалась на столешнице-экране тускнеющей лужей. Выглядело это угрожающе.

– Засранцы, Док.

Маккой насупился, теснее запахнул на себе куртку и залпом допил остатки инопланетного недоабсента. Он изливал свою душевную боль уже минут двадцать, даже не был уверен, слушал ли его Скотти. Но тот, проявляя хороший тон, посочувствовал личной трагедии Маккоя и тоже решил пожаловаться на жизнь – его, равно как и всю инженерную команду Энта, отстранили от ремонта корабля, длиться который будет не менее полугода. После всех-то повреждений!

Спустя еще полчаса обвинений в сторону адмиралтейства, пару пропущенных шотов и долгих минут нетрезвых объятий, и Скотти, и Маккоя от поджигания резиденции Звездного Флота останавливали только алкоголь и гравитация. Впрочем, от попыток встать они их тоже удерживали. И то, как они, пошатываясь, разбрелись по домам, начисто стерлось из памяти Маккоя.

На следующее утро Маккою нужно было подобрать научную группу для изучения Хана.

***


Ему выдали небольшую лабораторию в главном научном корпусе Звездного Флота. Совет подумывал отправить его группку ученых в Академию, подальше от мест хранения важных тайн, но потом решили, что система безопасности там значительно хуже. Так что спустя неделю Маккой мог похвастаться стерильной, напичканной самыми продвинутыми приборами лабораторией – совсем не тем, чего хотелось бы обычному доктору, выросшему в Джорджии.

Тяжелые мысли только сгущались от необходимости подбора персонала – та еще возня. Список имен в присланном в файле ни о чем Маккою не говорил, и только парочка фамилий микробиологов всплывала в памяти с квалификационных курсов академии. Их-то Леонард и взял в группу, добавив еще несколько человек, с чьими досье он был вынужден ознакомиться. Со всеми этими людьми – и не очень людьми, отметил про себя Маккой, скосив взгляд на окончательный список – он увидится завтра, а сегодня сможет мало-мальски обжиться в лаборатории и заодно рассмотреть... опытный образец.

Последний пункт не вызывал в его душе ничего кроме глухой ярости, потому в лабораторию он направился с утра пораньше – черт с ним, с похмельем, которое не брали ни аспирин, ни самые современные препараты-детоксикаторы: все было лучше, чем пытаться разобраться в тонком оборудовании дрожащими от ярости руками. В том, что при виде Хана руки будут дрожать, Маккой не сомневался.


Лаборатория была небольшой, зато оборудована всем необходимым. Прямо к ней прилегала камера для содержания экспериментальных образцов. Рассмотрев ее внимательнее, Маккой скривился – от рабочей области камера была отгорожена двуслойной прозрачной мембраной на основе стекла, которая мутнела с внутренней стороны. С внешней, по желанию персонала, она могла оставаться прозрачной – гадкий пережиток прошлых столетий, призванный подчеркнуть беспомощное состояние пленника.

Закравшиеся в голову отвращение и жалость быстро сошли на нет, когда Маккой вспомнил, кого тут будут содержать. Ублюдок заслужил это. Это, и много больше за всех людей, которые умерли от его действий. Сжав губы в плотную линию, Маккой отошел к своему столу, уже заранее заполненному диагностическими приборами, и стал механически переставлять на нем все так, как удобнее ему. Медитативное занятие увлекло настолько, что писк открываемой двери стал неожиданностью. Он вздрогнул и поднял голову.

Впереди идущий конвоир застыл в дверном проеме и вылупился на него с таким же удивлением. Дуло фазера в его руке указало прямо на грудь Маккоя, но служака вовремя опомнился, опустил оружие и уточнил:

– Доктор Маккой? Прошу прощения, нас не предупредили, что вы будете в здесь.

– Я пришел сюда по личной инициативе, чтобы рассмотреть лабораторию. А вам бы я советовал поменьше махать стволом.

Грубовато, конечно, но Маккой считал, что после того, как в него ткнули оружием в его же собственной, как утверждал совет федерации, лаборатории, он имел полное право огрызаться. Новоприбывший лейтенант вытянулся по струнке, дежурно извинился и отступил в бок, давая коллегам провести арестанта внутрь.

Экспериментальный образец (Маккою даже про себя было гадко называть его по имени) выглядел... безобидно. Руки удерживали магнитные наручи из высокопрочных сплавов, половину лица закрывала маска с нейрочипом на затылке – одновременно и кляп, и избирательный шокер. С таким головой не то что не ударишь никого, даже просто вертеть ей опасно, мало ли что посчитает за опасность маленький чип? Заворожившуюся жалость незавидному положению подопытного Маккой снова задавил на корню – Хан не заслужил жалости. Жизни-то не заслужил, хотя вряд ли жизнью можно назвать существования в качестве бурдюка с полезными микроэлементами.

А Маккой был уверен – такое существование Хану он с легкостью обеспечит.

Сам Хан на Леонарда даже не взглянул. Прошествовал к своей камере с видом величественной невозмутимости и там опустился на лежак-скамейку. Его конвоиры о чем-то переговорили там и ушли Стоило магнитному замку за ними активироваться, и наручи, и «намордник» Хана повалились на пол. Тот не среагировал – то ли не хотел демонстрировать реакцию под наблюдением врагов, то ли и вправду не испытывал по этому поводу никаких эмоций.

Когда сопровождающие его лейтенанты ушли, Маккой скривился и подал команду сделать стекло матовым с обеих сторон – смотреть на Хана совсем не хотелось. Еще полчаса он рассеяно перебирал то, чем ему придется впоследствии работать, и старательно игнорировал скребущую в груди злость. Ублюдок, из-за которого погибло столько людей, был в каких-то метрах, и это пробуждало животные инстинкты. На некоторое время Маккой отключил непрозрачность стекла с внешней стороны и долго рассматривал все также неподвижного Хана.

Хотелось войти в камеру и как следует набить этому засранцу морду, но Маккой сдержал себя – тихо выругался и решительным шагом вышел из лаборатории. Сейчас не лишним было бы с кем-нибудь выпить, но утреннее похмелье до сих пор давало о себе знать, так что остаток дня он потратил на праздное шатание по полупустым улицам Сан-Франциско и, уже вечером, безуспешные попытки сложить слова в каком-то идиотском бульварном романе в предложения.

Завтра ему придется плотно пообщаться с Ханом.

***


После ночи, полной не кошмаров даже, а изматывающих, беспокойных сновидений, Маккой чувствовал себя не то что не отдохнувшим, а еще более вымотанным. Но делать нечего: он небрежно привел себя в порядок и направился в лабораторию. Пока он и отобранная им группа будут изучать Хана, у него будет стандартизированный восьмичасовой график. Впрочем, Маккой был уверен, всем будет наплевать, если он из него выбьется – учитывая статус секретности и то, что замены ему Флот, судя по всему, так и не нашел. Поэтому в первый же день он позволил себе десятиминутное опоздание, отдав предпочтение чашке кофе – синтезированная бурда, ароматизированная подкрашенная вода и растворенный в ней кофеин.

В лаборатории уже царило оживление. Шестеро ученых, отобранных Леонардом, занимались тем же, чем и он сам вчера – обживались на своих рабочих местах. Вчерашний конвой тоже бесцельно шатался по помещению – вроде для обеспечения безопасности.

Маккой обозрел это хмурым взглядом, потом уставился на камеру Хана (тот, казалось, не двинулся со вчерашнего дня) и прочистил горло вместо приветствия. Следующий час он знакомился с будущими коллегами. Паре профессоров, по чьим работам он повышал квалификацию в Академии, он даже выразил свое почтение, с заслугами остальных был знаком, но не лично, а в рамках их рабочих досье.

Группа набралась... удовлетворительная, как выразился бы гоблин. Кстати, сам хладнокровный коммандер чувствовал бы себя тут как рыба в воде – ученые были замкнуты и погружены в себя, как и полагается ученым в представлении обывателей. Выбивалась только Джозефина – относительно молодая, по-своему гениальная и подозрительно жизнерадостная нейрофизиолог. Она чем-то неуловимо напоминала бывшую Маккоя в молодости, и он заранее внутренне сжимался от перспективы работы с ней. Еще странно выглядел пожилой андорианец Талос – большую часть времени он молчал, но едва начинал рассказывать про свои исследования, унять его поток красноречия становилось невозможным.

Еще Маккою пришлось провести небольшой экскурс в имеющиеся у него наблюдения о физиологии Хана. На редкость унизительные минуты – он выражался довольно простым языком, не отвыкший изобиловать терминами, потому ощущал себя каким-то юнцом в компании этих ученых светил, которые вертелись в обществе таких же фанатиков своего дела. Но, похоже, неприятные ощущения испытывал только он: стоило закончить, его коллеги разбрелись по лаборатории, оживленно обсуждая предоставленные им факты. Маккой почувствовал себя лишним, но как раз это его мало беспокоило – он и так испытывал плохо сдерживаемую ненависть ко всей этой авантюре и тревожиться о коллективе не собирался. Не то чтобы он вообще когда-то об этом тревожился.

– Мистер Маккой? – окликнул его приглушенный голос сзади.

Леонард обернулся и едва ли не скривил нос. В иной ситуации он был бы счастлив такой встрече, но сейчас ему очень хотелось послать собеседника к черту. Вместо этого он исправно, как того требовали правила приличия, отдекламировал:

– Мистер Хиггсбери? Я рад познакомиться – ваш труд о влиянии генов на регенеративные способности организмов гуманоидов поистине фундаментален.

Немолодой уже мужчина c наигранным смущением:

– Ох, не стоит. Мне приятно, что на моих работах вырастают такие выдающиеся врачи. – На этом он счел расшаркивание законченным и продолжил: – Я хотел узнать, как вы вообще пришли к идее, использовать кровь экспериментального объекта как основу для регенеративной сыворотки?

Маккой кинулся в объяснения, но когда бросил случайный взгляд на камеру, внутренне поник и прервал их разговор. Нужно было заниматься делом

В первую очередь материалом исследования должна была стать кровь Хана – ну, с этим у Леонарда проблем не было. Он подтянул по прозрачной мембране камеры «нору», позволяющую как-то контактировать с заключенным и позвал, когда экспериментальный образец перевел на него равнодушный взгляд:

– Вы знакомы с процедурой. Подойдите и дайте мне взять у вас образец крови.

Поначалу Хан не двигался с места: застыл изваянием и даже не моргал. Маккой, хоть и не отводил от него взгляда, спиной почувствовал, как охранники сзади зашевелились, чтобы поторопить своего подопечного. В этот момент Хан уставился в пол и поднялся со своей кушетки, послушно вытягивая руку наружу.

Прежде чем Маккой смог заставить себя ее коснуться, пришлось унять бушующие внутри ярость и страх: он понимал, что сейчас может без лишних проблем сломать Хану руку, но и Хан даже в таком состоянии мог его убить. Но не сделал ничего, просто стоял, вперившись в никуда, пока пузатая ампула наполнялась его кровью. О том, какой ценой дается ему это спокойствие, Маккой отлично чувствовал по бьющемуся под пальцами пульсу.

После он отошел от камеры на шаг, не без труда подавил желание брезгливо встряхнуть пальцы и дал команду мембране стать мутной с обеих сторон – желания наблюдать за Ханом не было никакого.

Его коллеги напоминали чем-то стайку щебечущих модников, дорвавшихся до распродажи элитных коллекций одежды – по крайней мере, результаты блиц-теста крови Хана вызвали у них весьма восторженную реакцию. Когда первое восхищение прошло, и они набросали грубый план начальных исследований (разобрать геном и как следует изучить иммунную систему) в лаборатории воцарилась долгожданное молчание.

И часа сосредоточенной работы хватило, чтобы понять, что охрана мешает. На кой черт эти здоровяки ошивались в лаборатории было не ясно, но к исходу первого дня, Маккой готов был навалять всем четверым. Они переговаривались, задавали идиотские вопросы, лезли через плечо: им явно было скучно. И если раньше Маккой думал, что будет топить мрачную злость в работе – что всегда отлично у него получалось – то сейчас готов был признать, что охрана гораздо лучше справлялась с этой задачей.

По крайней мере, к концу дня стало ясно, что ДНК Хана не была синтезировано только на основе человека и даже гуманоида – что ранее было ведущей гипотезой. Это подтвердил Бренон , тесно знакомый с историей генной инженерии – тогда у ученых не было инструментария для точечного изменения структуры генов. Они просто взяли и вставили в последовательность нуклеотидов фрагменты другого существа и… смотрели что получится?

– Выходит, – медленно проговорил Маккой, отстраняя от себя экран с показателями, – Он гибрид?

– Ну, – Бренон сосредоточенно наморщил нос, – гибрид – слишком грубо сказано. Но в какой-то степени да.

– Поразительно, – пробормотал Маккой, невольно копируя любимое словечко Спока. А ведь человеческая культура отказалась от идеи встраивания чужих генов, как бесперспективной, и сосредоточилось на «ручной» настройке. И вот, сейчас перед ними образец удачного скрещивания ДНК.

Один из охранников отвесил идиотскую шуточку про земноводных. Это вывело Маккоя из ступора и он, заворчав что-то, распустил всех по домам. А сам задержался, разглядывая Хана – снова. Тот сидел в своей неизменной, неестественно прямой позе и смотрел в стену. И хотя у Маккоя было более чем достаточно причин для ненависти, он впервые задумался о том, что может чувствовать Хан. Эти мысли ему не понравились и он решительно ушел из лаборатории.

Сегодня должна закончится бюрократическая волокита вокруг «Энтерпрайз», корабль сдадут на ремонт, а Маккой наконец расскажет Джиму, куда его назначили на берегу. Вот тот посмеется…

***


Джим не смеялся. Он выглядел здорово вымотавшимся, но все равно гневно раздул ноздри, привстал на стуле и громко спросил:

– Какого хрена, Боунз? Ты согласился работать с этим мудаком?!

Маккой скривился и жестом попросил Джима сесть. Внимание немногочисленных вечерних посетителей бара, в который они зашли, приятным не было.

– А у меня был выход? Послушай, парень, не думай, что я в восторге от компании этого засранца, но Совет явно дал понять, что отказ не принимается.

– Тебя шантажировали?

Все-таки Джим – прирожденный капитан. Сразу же взял себя в руки и напрягся: ну словно охотничий пес, почуявший опасность для члена своей стаи и готовый за него порвать.

– Нет, не напрямую. Но достаточно, чтобы даже я понял.

– Почему ты тогда согласился? – Джим нахмурился и заговорил, распаляясь: – Давление и шантаж – это преступление, Боунз! Почему не выжал из них полноценных угроз? За которые можно было зацепиться в суде? Неужели у тебя вообще ничего на них нет?

– Эй-эй, остынь. – Маккой замахал руками на вновь разошедшегося Джима. – Нет, ничего. Да даже если что-то и было бы, кто бы их осудил?

Джим и вправду сдулся и нахмурился – он также отлично понимал, что в условиях катастрофического дефицита высших чинов во Флоте, адмиралтейству очень многое сошло бы с рук. Увольнение малозаметного доктора, пусть и доктора с «Энтерпрайз» – так точно.

– Ладно, – выдохнул он. – Прости. Просто это по-свински.

– По-мудацки, – поправил Маккой и они мрачно ухмыльнулись. – Ладно, хер с ним. Что-нибудь придумаю. Как корабль?

Тяжелый вздох Джима не предвещал радостных историй. В итоге, к концу вечера, Маккой в который раз с момента, как они ступили на берег, задавался вопросом – почему они, герои Федерации, вместо заслуженного отдыха оказались втянуты в сомнительные политические игрища и бюрократическую волокиту? Страшно сказать – Маккою хотелось обратно в космос, где, конечно, смерть подстерегает за каждым углом, но она хотя бы честная, без… всего этого.

– Может быть, нас боятся? – задался вопросом Джим, когда они уже выходили на ночные улицы. И я пояснил, на вопросительный взгляд: – Ну, я общался со Споком, Скотти и Ухурой на днях – у них тоже не все в порядке. Такое ощущение, как будто Совет Адмиралов хочет выжать из нас последние соки. Глупость, конечно, но…

Маккой молча похлопал Джима по плечу. Глупость, но он был с ним согласен.

Перед тем, как расстаться, Кирк сжал Маккоя в крепких объятиях, пару раз хлопнул по спине и настоятельно посоветовал быть осторожнее и держать ухо востро, особенно с Ханом. Даже предложил поискать дополнительную охрану, но Маккой, вспомнив уже имеющийся конвой, содрогнулся и пылко отказал.

***


И не зря отказал. Следующим же утром он стал свидетелем отвратительной сцены – двое охранников пришли раньше, и в грубой манере… общались с Ханом. Если поток угроз так можно было назвать. Какую бы неприязнь Хан ни вызывал у Маккоя, сейчас он был бесправным материалом для экспериментов, и на такую малость, как спокойствие, право имел.

– Сидишь, тварь? Хоть бы двинулся за пару дней, ублюдок, небось не нарадуешься, сколько людей умерло по твоей…

– Лейтенанты!

Маккой ворвался в камеру Хана и резко окликнул охранников. Те аж подпрыгнули от этого восклицания.

– Док? Вы это… раньше…

– Для вас – доктор Маккой, и это мое дело, когда мне приходить в лабораторию. Что вы здесь делаете?

– Мы… да вот… – Уинстон, как прочел Маккой на бейдже, опустил глаза в пол и заикался, пока его напарник – Кемберли, – который сыпал оскорблениями, молчал. – Проведать зашли… а то чего он не двигается.

– И это вы называете проведать? Вышли вон оба, к экспериментальному образцу у вас доступ только за границей камеры.

Уинстон сразу же прошмыгнул в дверь, а вот Кемберли остался.

– Зря вы за него вступаетесь, доктор Маккой. Вы бы о своей безопасности подумали.

– Это угроза, лейтенант?

Того, похоже, огорошило это предположение и он стушевался.

– Я не о себе. О нем, – и, кивнув на Хана, он быстро вышел из камеры.

Маккой скривился, ругнулся под нос и не сразу понял, что Хан внимательно на него смотрит.

– Не обольщайся. – процедил он. – Я отношусь к тебе не лучше этих двоих, но держу свое мнение при себе, пока ты можешь быть полезен.

Хан никак не отреагировал на это заявление, и только когда Маккой подходил к двери, будто бы невзначай произнес:

– Удивительно, что столь опасного подопытного решили расположить внутри лаборатории.

Маккой отметил про себя, что голос сиплый, как при слабом обезвоживании, и ответил:

– Предполагается, что на тебе будут ставить много экспериментов.

Ответом было молчание, так что он вышел из камеры. Совет о том, что Хану надо бы попить, так и застрял в горле.

Весь день вышел сумбурным и нелепым. Сначала приборы отказывались регистрировать кислород в химических соединениях, отчего выдавали полнейшую ересь, а после Кимберли умудрился задеть образцы крови Хана и сбросить их в чашку кофе Маккоя. Тот хотел уже было наорать на непутевого охранника, но тот быстро и неловко сказал:

– Простите, доктор Маккой. Просто Хан… понимаете, моя племянница была в районе падения корабля…

Маккой немного смягчился и сменил гнев на… другой гнев. Вместо нецензурной тирады он поставил в вину парню расхлябанность и непрофессионализм, после чего выпроводил всю четверку за порог лаборатории. Джозефина наблюдала за этим вытянув шею, сказала «ого», но в целом оставила без комментариев. И хотя Маккой, похоже, умудрился припугнуть не только конвоиров Хана, но и ученых, в тишине работа спорилась быстрее и легче.

В конце дня, раздраженный и уставший он решительно направился домой, оставив своих временных коллег разбираться с образцами. По всем правилам те могли уже уйти, но раз хотят работать сверхурочно – пусть работают. В няньки им Маккой не нанимался.

Дома он выключил коммуникатор – от него что-то настоятельно хотел Спок, но читать почту не было никакого желания, так что он просто упал в кровать.

***


Что ж, сверхурочные старания его коллег оправдались. Вместо приветствия, чуть приподнявшийся Хиггсбери сообщил:

– Линкия!

Маккой в это время как раз рассматривал как ведут себя лейкоциты в крови Хана, потому даже не понял о чем речь.

– Прошу прощения?

– Линкия! – повторил Хиггсбери, но наткнувшись на непонимающий взгляд, уточнил: – За регенерационные способности в организме Хана отвечают фрагменты вида Линкия.

Маккой пожевал губами.

– Морская звезда, значит?

– Не только. Но остальные вставки мы пока изучаем – раздался голос Талоса из-за мониторов.

Маккой покачал головой.

– Надеюсь, если ему оторвать руку, из нее не вырастет второй Хан?

– Только если научить его руку есть и переваривать.

Маккой хмыкнул и уставился обратно в монитор. «Звездное» происхождение Хана объясняло его регенерационные способности, но поистине удивительную реакцию иммунной системы пока не могло обосновать ни что.

– Вас что-то беспокоит? – спросил Хиггсбери, с любопытством заглядывая за плечо.

– Не совсем беспокоит… взгляните на то, как работает его иммунитет. Я ввел штамм вируса, который появился только пятьдесят лет назад – то есть иммунологической памяти на него быть не может, а неспецифические клетки не реагируют на этот вирус. По крайней мере, не должны реагировать у обычных людей.

Хиггсбери пододвинулся ближе и замычал что-то под нос. Фагоциты в крови Хана «уплетали» зараженные клетки так, будто бы имели дело с обыкновенным простудным заболеванием образца двадцатого века, а не с опасным и совсем новым вирусом.

– Любопытно, – наконец, выдал вердикт он. – Есть идеи, как узнать, откуда у него такой иммунитет?

– Разве что заразить чем-нибудь особенно гадким, – Маккой потер виски. – А что насчет его генома? Вы сказали, что его собирали не только из морских звезд. Думаете, это может быть связано с такой реакцией на вирус?

– Сомневаюсь, но мы этим занимаемся.

Маккой кивнул и с кислой физиономией вновь уставился в монитор. Довольно неприятное ощущение – когда наука прошлого затыкает за пояс современную, да и понять, как создавали Хана до конца не получалось. И ладно бы остались хоть какие-то записи…

Впрочем, ответ нашелся случайно – виной тому была охрана. Четверка лоботрясов, которые к третьему дню успели изрядно надоесть Маккою, довели его окончательно, не озаботившись переодеться на входе в лабораторию. Как и вчера, он грубо выпроводил их из помещения и, все еще недовольный, обратился к притихшим ученым:

– Скажите, что хоть кто-то из вас сможет имплантировать мне чип под кожу!

Повисла недоуменная тишина. Маккой безнадежно махнул рукой и пояснил:

– Хочу поставить чип себе и Хану, чтобы иметь возможность контролировать его. С этим конвоем нормально не поработаешь.

Негромкий гомон голосов сложился в нечто согласное, но, увы, медик в их команде был только один – Маккой. Пришлось писать адмиралу Арчеру, так как подобные вопросы нужно было согласовывать с советом флота. Реакция не заставила долго ждать и уже к вечеру в лабораторию пришли двое расторопных медиков. Управляющий чип – маленькая белая пластина, была запрограммирована и вышита в лодыжку Маккоя прямо на месте. А вот Хану полагался более… опасный девайс.

Капсула с анестетиком крепилась на затылке и подходила к самому позвоночнику, взбрызгивая внушительную дозу в случае, если от другого чипа поступал соответствующий сигнал или при попытке удалить имплант неоперационным путем. Убить не убьет, но парализует на время.

Когда Хана вывели из его камеры, он выглядел неизменно безучастным. Однако, приметив новых людей (с остальными участниками научной группы он был знаком) и подготовленный операционный стол, вопросительно взглянул на Маккоя. Пришлось отвечать.

– Вам имплантируют капсулу с анестетиков на шейный отдел позвоночника. Если вы будете представлять угрозу, вас парализует на некоторое время.

– Живую охрану вы сочли недостаточной, доктор? – после паузы поинтересовался он.

– Неэффективной. Ложитесь на живот.

Хан медлил.

– Могу я узнать, у кого будет управляющий элемент?

Отвечать не стоило, но Маккоя не то чтобы охватило бессмысленное благородство. Просто он считал, что Хан в том положении, когда не имеет значения, знает он правду или нет.

– Да. У меня. Ложитесь.

Медиков Арчера, которые сразу же над Ханом нависли, Леонард в ультимативной форме прогнал и сам установил чип: на поверхности оставалась торчать небольшая пластинка-индикатор, и отверстие для обновления анестезирующего раствора.

Обратно в камеру Хан прошел в молчании. А ранее безымянный проект его исследования с легкой руки Хиггсбери стал называться «Линкия».

***


Следующим же утром Маккой наконец добрался до чтения почты, и был удивлен беспокойством, которое проявил Спок. Джим рассказал ему о ситуации, в который оказался Маккой, в итоге гоблин высказал соболезнования… в своей манере. И «намекнул» – тоже в своей манере – что шантаж недопустим и подсуден. Все-таки в его желании соблюдать правила было что-то такое наивно-детское, что даже повеселило Маккоя, пока он заливал в себя кофейный раствор утром.

В лаборатории его ждало долгожданное отсутствие охраны (теперь они должны будут заходить по выходным или по вызову), а еще все такой же спокойный Хан с впечатляющей опухолью на шее.

– Черт подери, – выругался Маккой, вбегая в камеру и беспардонно наклоняя голову Хана вниз. Пластинки чипа почти не было видно за наплывшей плотью. – Да что за дела?!

– Вы у меня спрашиваете, доктор Маккой?

– Не у вас.

Он еще раз ругнулся, попросил у Талоса трикодер с капсулой для крови и занялся делом. Спустя полчаса он не без удивления понял, что иммунитет Хана действовал… обратно нормальному. Оставалось только гадать, как его умудрились перепрограммировать: если у обычного человека иммунитет учился не пропускать болезнетворные агенты, то у Хана – болезнетворными агентами считалось абсолютно все, пока его организм не передумает. И его иммунитет не спешил добавлять пластику чипа в этот «белый список».

– Нда, протезы ему точно запрещены, – прогудел Бренон. – Как он вообще выжил при такой реакции?

Маккой только пожал плечами. Насколько он мог судить, Хан спокойно дышал кислородными смесями разного состава, без проблем питался и, надо полагать, нормально реагировал на полезные бактерии. Возможно, его иммунитет не был так категоричен, как казался на первый взгляд.

– Я введу ему иммуносупрессор, и мне нужно будет изучить микрофлору его кишечника. Не может же он быть совсем чистым…

Бренон только кивнул, а Джозефина шустро наполняла гипоспрей препаратом и достала небольшую белую таблетку – на самом деле сложный прибор, который брал пробы слизистой на протяжении всего пищевода и отправлял данные на медицинский падд. Маккой сдержано ее поблагодарил – внешнее сходство с бывшей женой все еще пугало его – и отправился к Хану.

Тот послушно позволил ввести себе препарат, но на протянутую «таблетку» посмотрел с едва скрытым презрением.

– Мне казалось, что пероральный прием остался в прошлом.

– Это хемочувствительный сенсор, – огрызнулся Маккой и беспардонно впихнул Хану стакан с водой, которую набрал в камере, и белый кругляш. – Глотайте.

– И что мне делать с ним... после? – с красноречивой паузой осведомился тот.

– А вам нужно объяснять, что происходит с тем, что проходит через пищевод?

Ответ Хана, похоже, удовлетворил и он безропотно проглотил сенсор. Маккой хмуро наблюдал, невольно отметив заострившиеся очертания челюсти. Не сказать, чтобы он внимательно приглядывал за Ханом, чтобы безошибочно отмечать колебания веса, но все-таки он был врачом и не мог не поинтересоваться:

– Когда вы последний раз ели?

– Это имеет отношение к вашим экспериментам, доктор?

– Все имеет отношение к моим экспериментам. Так когда?

Хан прикрыл глаза, что было едва ли не первым проявлением эмоций за время его заточения.

– Я не помню.

Маккой выругался и настроил трикодер на выявление концентрации глюкозы. По результатам выходило, что не ел Хан минимум неделю, а учитывая его волшебный организм – наверняка и того больше.

– В вашей камере есть пищевой репликатор. Охрана должна была показать вам и его, и комнаты личной гигиены.

– Верно, они показали их.

На какую-то секунду Маккою показалось, что он разговаривает со Споком и по привычке он ощетинился.

– Это голодовка? Протест?

Хан ничего не ответил, оставшись сидеть с прикрытыми глазами.

– Если вы отказываетесь от еды, я поставлю вам капельницу с питательным раствором.

– Как вам будет угодно, доктор.

В равнодушном голосе Хана прорезались издевательские нотки. Маккой поджал губы, глухо назвал его ублюдком и стремительно вышел из камеры.

– Бренон, он отказывается от еды. Поставьте ему портативную капельницу, время голодовки – примерно неделя. Джозефина, отслеживайте показания от гастроэнтерологического датчика, мне нужно знать, не подавляет ли его иммунитет безвредные культуры бактерий.

Оба ученых странно переглянулись, но резкий голос Маккоя оставили без комментариев – привыкли за пару дней, что их временный начальник не дурак поворчать. Леонард был по-своему благодарен за это молчание – ведь причиной его злости было то, чего он боялся и старательно избегал – он задумался о положении Хана.

Последнее, что заслуживал этот ублюдок – это жалость. Но даже сквозь врачебный цинизм, сквозь ненависть к собственному подопытному, он не мог, хотя бы краем сознания, не думать о ситуации, в которую тот попал. С яростью Маккой отогнал от себя эти мысли и подсел к Хиггсбери – пожилой ученый был не против компании, а его негромкие рассуждения о генных модификациях заставляли концентрироваться только на них.

После смены Маккой вновь выловил Скотти и молча пил весь вечер, несмотря на данное самому себе обещание не напиваться чаще раза в две недели. Проблем с алкоголем у него, конечно, не было, но ощущать похмелье чаще поставленного самому себе срока совсем не хотелось. С другой стороны, он решил, что побег от собственных мыслей – хороший повод.

Скотти со свойственным ему угловатым сочувствием наблюдал за молчаливой попыткой напиться как можно быстрее и обещал, что все будет хорошо. Маккой был благодарен за то, что тот не пытался выяснить причин такого мрачного настроя. Небось, и сам уже догадался.

***


Абстинетный синдром догнал Маккоя посреди ночи, так что в лабораторию он отправился засветло. Его состояние не особенно располагало к насыщенной работе, но всяко лучше, чем бесцельно бродить по маленькой квартирке, борясь с тошнотой. В предрассветной прохладе он хотя бы освежился.

В лаборатории он впервые увидел Хана спящим. Оказывается, тот переодевался – менял стандартизированные черные штаны и футболку на светлую сорочку и накрывался толстым одеялом – ровно до линии груди, высунув наружу босые длинные ступни. Спал на спине с каким-то тревожным, болезненным выражением лица. Маккою не хотелось на него смотреть, но голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота, и пришлось «передохнуть» – прижаться лбом к стеклянной мембране, оставляя конденсат тяжелым дыханием.

Хан ведь не первый, кого пытался вернуть к жизни Маркус и единственный выживший. Интересно – почему он? И почему глава Флота поставил на архаичную технологию прошлого, почему понадеялся на беспомощного, одуревшего после векового сна сверхчеловека? А ведь действительно: что может чувствовать разумный индивид, которого пробудили от криосна спустя сотню лет после заморозки? Знающий, что с десяток его товарищей уже мертвы? Вынужденный работать на их убийцу? Маккой ведь читал закрытые записи Маркуса – Хана пытали, шантажировали. Неужели Александр надеялся, что запуганный до чертиков, загнанный в угол пришелец из прошлого будет ему подчиняться, более того – сделает что-то дельное?

Незаметно для себя, слишком вялый, чтобы запретить себе думать об этом, Маккой отчетливо понял, что все действия Хана, несмотря на внешнюю упорядоченность, были актом отчаяния. Он пытался выжить в той ситуации, в которую его поставили. Если, конечно, во всей этой истории с бомбардировкой клингонской колонии не было двойного дна. Но действия Хана были слишком хаотичны и деструктивны, чтобы предположить наличие у него каких-то скрытых мотивов.

Интересно, он знает о том, что его люди на самом деле живы?.. А если нет, хочет ли отомстить? Или, наоборот, потерял всякую надежду? А может быть ему все равно?

Хан заворочался и Маккой отшатнулся от стекла – нелогично стыдясь собственных мыслей, будто бы они могли быть услышаны. Тяжело вздохнув, он потер виски. Пред ним – не Хан, а экспериментальный образец. Подопытный. А еще человек, из-за которого едва не умер Джим, который хотел уничтожить их корабль, из-за которого разворочена внушительная часть Сан-Франциско. Хотя некоторые винили экипаж «Энтерпрайза» в том, что они подорвали торпеды на орбите Земли. Не то чтобы эти обвинения были совсем уж беспочвенны, но когда Маккой осторожно выяснил отношение Спока к таким предположением, тот сказал, что война унесла бы гораздо больше жизней. По-своему логично.

Взяв себя в руки, Маккой ввел себе общее детоксицирующее средство, старательно не глядя на то, как Хан переодевается. С приходом коллег он чувствовал себя вполне адекватно. У Джозефины на руках уже были результаты гастроэнтерологического зонда – как оказалось, микрофлора всего кишечника Хана мало отличалось от микрофлоры обычного человека, хотя там были образцы считавшихся вымершими бактерий. В итоге появились две теории касательно иммунной системы подопытного: образцы были как-то добыты у одной из рас с аналогичным принципом функционирования (обычно такие жили на жарких влажных планетах с разреженной атмосферой, на которые из космоса вечно сыпалась всякая дрянь) и он был настроен вручную.

И так как на момент создания Хана люди не контактировали ни с одной из рас подобного типа, оставался только второй вариант – маловероятный, учитывая уровень развития науки на тот момент, но пока что единственный. Окрыленные успехом – а Маккой просто чтобы забыться – они с удвоенной силой въелись в Хана, взяв у него еще несколько анализов. В итоге к концу дня они выяснили, что заложенные в ДНК механизмы старения также подверглись значительной переработке, а еще, что Хан потенциально бесплоден – по крайней мере, он не мог иметь потомство от особи, чей геном не был максимально приближен к его собственному.

– Ну, – рассуждала Джозефина, качаясь на стуле и опасно размахивая пробиркой. – Они же хотели вывести популяцию сверхлюдей. Видимо – это для чистоты крови.

Маккой что-то согласно загудел и продолжил увлеченно разбираться, с какой же скоростью у Хана работает обмен веществ, учитывая, что заживление разных ранений происходит у него в несколько раз быстрее, чем у обычного человека. Он так увлекся, что не заметил даже, как рассеяно попрощался с припозднившимся Греггом (неприметным нейрофизиологом) и остался в лаборатории один. Стало непривычно тихо.

Это был едва ли не первый раз (второй, если быть точным), когда Маккой не сбежал из лаборатории впереди всех. Он даже припоминал удивленные интонации в прощании коллег и коротко хмыкнул – похоже, загадка происхождения Хана увлекла и его. То, что создали ученые прошлого с их несовершенными приборами и ограниченными знаниями, поистине поражало. Маккой откинулся на кресле и повернулся к камере, отключая прозрачность со своей стороны – Хан неизменно сидел в неестественно напряженной позе. Господи, да хотя бы книгу бы почитал! Вон, падд же лежит на столике.

Ругнувшись, Маккой поступил очень спонтанно – решительно встал, открыл дверь камеры и повелел:

– Выходите.

Хан послушался молча, безропотно. Однако когда Леонард взял его за руку и полоснул по ней скальпелем, удивленно уставился на раскрывающийся порез.

– Хочу понять, как у вас проходит процесс регенерации, – пояснил Маккой и нацепил рядом с ранкой трикодер на резинке. К самому порезу он прижал липкую силиконовую губку, чтобы не заливать прибор кровью. После чего отошел к своему рабочему месту, настраивая компьютер на получение данных с трикодера.

Недоуменное молчание так и повисло в воздухе. Маккой вздохнул.

– Прогуляйтесь по лаборатории, разомни ноги. Но ничего не трогайте.

Первые пару минут Хан с места не двинулся, но Маккой не собирался повторять – и так стыдился проявленной мягкости – да и происходящее на экране было многим интереснее, чем сам Хан. Чем дольше, тем нелепее становилось молчание. Наконец, сзади раздался тихий звук шагов, прерываемый редкими шорохами.

Иногда Маккой поглядывал на Хана, но тот послушно не трогал личные места ученых, не прикасался к химическим реагентам, так что он полностью сосредоточился на показателях трикодера на одном экране и постепенной расшифровкой ДНК на другом.

– У вас впечатляющая скорость обмена веществ, – резюмировал Маккой, устало потерев глаза. – Сколько вы обычно едите?

Ответом ему была тишина. Раздраженно дернув плечом, Маккой повернулся к Хану – тот незаинтересованно разглядывал его, держа в руках падд.

– Во-первых, вам запрещено брать устройства с выходом в сеть, а во-вторых, я задал вопрос.

Хан без сожаления отложил падд и нехотя озвучил норматив белков, жиров и углеводов в сутки – практически в два раза больше, чем нужно обычному мужчине его комплекции.

– То есть, учитывая вашу голодовку, регенерация происходит медленнее нормы?

– Вероятнее всего.

Это... впечатляло. Маккой задумчиво постучал пальцами по столу – похоже, геном Хана меняли одновременно и путем гибридизации, и ручной коррекции на самых ранних этапах развития эмбриона. Если не до образования эмбриона.

– Почему вы отказываетесь от еды? – неожиданно для самого себя спросил Маккой. Ну как неожиданно? На самом деле ему действительно было интересно, что это за забастовка, но он так вцепился в равнодушную и жесткую модель поведения в отношении Хана, что не позволял себе проявлять любопытства. Но он уже дал себе слабину, так что... почему бы и нет?

– Я не отказываюсь.

– У вас в камере стоит пищевой репликатор, которым вы не пользуетесь.

– Нет нужды. Меня устраивает питательный раствор.

Маккой гневно раздул ноздри, собрался было сорваться на привычную тираду про заботу о собственном здоровье, но вовремя осекся. Привычки привычками, но опекать Хана он не собирался. Проглотив злость, он задал еще один вопрос:

– Зачем вам падд Джозефины?

– У него есть соединение с интернетом.

– Вам нельзя пользоваться приборами, подключенными к какому-либо из форматов информационной сети.

– Я знаю.

Маккой выдохнул и скривил нос. Интересно, если Хану это известно, но он пошел на нарушение правил в присутствии надзирателя – пусть и такого рассеянного, как Маккой – то почему так безропотно послушался приказа его оставить? Хотя какая разница? Он тут не душу Хана познавать собирался.

Сделав вечернюю инъекцию иммунодепрессанта, сняв силиконовую губку с трикодером, Маккой отправил Хана обратно в камеру и задержался в лаборатории еще на минуту – посмотреть, что нужно было Хану на падде Джозефины.

Новостные ленты. Он читал новостные ленты. Удивительно.

***


Первый выходной за время обследования Хана прошел дома (выходить на улицу совсем не хотелось несмотря на теплую погоду), и выходной напоминал мало. Маккой удаленно подключился к своему компьютеру в лаборатории и неспешно воспроизводил на компьютерной модели ДНК человека (выдернул первую попавшуюся из открытой базы Исследовательского Института Генетики) те изменения, которым подвергли Хана.

Результаты выходили... странными. Даже с учетом того, что организм Хана был изучен далеко не до конца, гипотетическая модель эмбриона в 93% случаев умирала от развития карциномы, причем в отличие от «нормальных» раковых опухолей, эта не была дифференцирована и затрагивала всю поверхность слизистых оболочек. Фактически, из ребенка должна была появиться одна большая опухоль, при полном попустительстве иммунной системы!

Маккой на всякий случай попробовал смоделировать ситуацию на других образцах, но результат получался схожим. На оставшиеся шесть процентов выпадало развитие разного рода интеллектуальных расстройств – от олигофрении, до ускорения старческих нейродегенеративных процессов. И еще один процент занимали иные генетические нарушения, которые не привели бы к смерти или выпадению из социума, но и сверхчеловеком бы точно не сделали.

Провозившись с моделью до вечера, Маккой махнул рукой и, как и обещал ранее Споку, связался с ним. На экране высветилась его кирпичная физиономия, но после нескольких дней в плену лаборатории Маккой был рад видеть родной лицо, пусть даже это лицо Спока. Впрочем, радость его поутихла, когда гоблин подозрительно уточнил, чем вызвана нетипичная положительная реакция на их предстоящий разговор.

– Иди в жопу, – буркнул Маккой и, не столько потому что хотел, а из чувства противоречия притащил себе бутылку пива.

Спок, надо отдать ему должное, оставил комментарии при себе.

– Как продвигается исследование Хана?

– Нормально, – Маккой пожал плечами. – Или нет? Черт знает, гоблин, мы изучаем его, подобралась неплохая команда ученых, но я сегодня пытался смоделировать, что будет, если поменять ДНК случайного человека так, как изменена ДНК Хана и в девяноста трех процентах случаев уже на уровне внутриутробного развития эмбрион будет представлять собой огромную раковую опухоль.

– А оставшиеся семь процентов?

– Умственная отсталость, болезнь Альцгеймера, гидроцефалия, анэнцефалия и примерно 0,3 процента вероятности рождения более-менее функциональной особи с расстройствами щитовидной железы.

Спок склонил голову на бок, что можно было перевести как «не густо». Маккой был более чем согласен с этим вердиктом. Они еще немного поболтали: Спок попытался ненавязчиво получить результаты текущих исследований, но Леонард ненавязчиво его отшил, сказав, что дело засекречено.

Спок не успел расстроиться – а Маккой был уверен, что он расстроится – как к ним присоединился Кирк. С ним беседа пошла… оживленнее. В итоге Спок сумел вернуться к первоначальной теме разговора только когда Кирк поставил их в известность о том, что он думает о совете адмиралов и скорости починки «Энтерпрайз».

– Кстати, доктор, – вклинился он, – я хотел узнать, обеспечивается ли ваша безопасность на должном уровне?

Ого! Да неужели гоблин… беспокоится?

– Вполне, я разогнал охрану.

С экрана на него вперились два взгляда – один открыто порицающий и удивленный, а другой скрыто порицающий и удивленный.

– Они мешались. – Маккой развел руками. – Расслабьтесь, я ввел Хану капсулу с анестетиком, если что-то случится – его временно парализует. Даже его организм не справится с инъекцией лидокаина в эпидуральное пространство позвоночника.

Кирк закашлялся, тонко намекая, что Маккой впал в прекрасный мир медицинских терминов, понятных только ему (Споку правда, они тоже были понятны), после чего посетовал:

– Ладно, приятель, надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Ну, он не буйный, агрессии не проявляет. Довольно спокойный. Я бы сказал, апатичный. И не ест.

– Погоди. – Кирк замахал руками. – Хочешь сказать, что ублюдок объявил голодовку?

– По крайней мере, он не питается нормально. Но стоит капельница, так что он не умрет.

– Отлично, тебе в руки попал сверхчеловек в депрессии.

Маккой буркнул «очень смешно», но невольно задумался, что малец прав. Именно апатичную депрессию напоминало поведение Хана.

– Несколько мне известно, – подал голос Спок, – Хана Нуньен Сингха не поставили в известность, что оставшийся экипаж продолжает находиться в состояние криосна. Несмотря на специфичность его эмоциональных реакций, логично предположить, что факт смерти соплеменников способен вызвать у него негативные психические последствия.

– Выглядит он и впрямь… не очень. Да и активности не проявляет. Не то чтобы у него был выбор, в его-то положении.

– Решение Флота логично, но противоречит общепринятому морально-этическому кодексу и вполне может оказывать подавляющее действие даже на волевую личность, – поддакнул Спок.

– Эй-эй, ребят, подождите! – вклинился Кирк. – Вы что, его жалеете?

– Я не испытываю подобных эмоций капитан.

Маккой, в отличие от Спока, промолчал. И когда Кирк выжидательно на него уставился, нехотя выдохнул:

– Да.

– Этого ублюдка, из-за которого мы все чуть не погибли?

– Джим, поумерь свой юношеский максимализм. – Маккой сморщил нос. – Я не сочувствую ему, но его положение вызывает жалость. Убить его или казнить было бы честнее, как-то по совести. Боги, не смотри на меня так!

Кирк недовольно засопел. Маккой, зная того, попытался перевести тему разговора – малец был хорошим капитаном, готов был свернуть шею любому, кто угрожал его кораблю и команде. Похвальное качество для лидера и опасное – для дипломата.

В любом случае вялая перебранка со Споком, которой и закончилась их конференция, здорово приподняла Маккою настроение – впервые за долгое время он отправлялся спать в хорошем расположении духа. А через день его вновь ждала лаборатория.

***


В генах Хана были найдены фрагменты еще парочки биологических видов, но результаты теста на модели человеческой ДНК все еще оставались неутешительными. Выход оставался один – копать дальше, тем более Грегг и Стефани всерьез вгрызлись в эндокринную систему Хана, да и вообще гуморальную регуляцию.

Этим вечером Маккой вновь задержался в лабораториях, стыдно сказать – не из-за работы, а потому что маленький оптический носитель с записанными новостными лентами за выходные буквально жег карман. Он не знал, зачем именно принес его. Не то из жалости, в которой он все-таки смог себе – и Джиму – признаться, не то от того, что кислый и недвижимый вид Хана его угнетал.

Он долго мялся, не решаясь зайти в камеру, но потом одернул себя, открыл дверь и позвал наружу. Хан послушался.

– Охрана появлялась на выходных?

– Да.

– Вам дали прогуляться?

– Нет.

– Чертовы простофили, – Маккой скривил нос. – Ладно, давайте, пройдитесь тогда. Но не трогайте вещи ученых.

После он плюхнулся на свое место и тупо уставился в текст работы Стрика – вулканского ученого, занимающегося вопросами искусственной гибридизации. Хан так и не двинулся с места, пока не спросил:

– Вы достаточно снисходительны в сравнении с теми людьми, что окружают меня последний месяц.

Вот дерьмо. Хан – последний, перед кем хотелось объясняться в своих чувствах. Маккой резко повернулся на кресле и грубовато спросил:

– А вам-то какое дело?

Хан ухмыльнулся – впервые за время своего заточения и вальяжно уселся на кресло Хиггсбери. Если он надеялся таким образом спровоцировать Маккоя на реакцию, то не преуспел.

– Думаю, вы заметили, что в моей ситуации разумно ожидать подвоха…

– Это ваши проблемы, – перебил его Маккой, но Хан невозмутимо продолжил:

– … а вы имеете полные основания ненавидеть меня. Также в рамках научной деятельности вы не связаны… моралью, – слово «мораль» прозвучало как ругательство, – но при этом пытаетесь взять надо мной патронаж. Наводит на размышления.

В каком-то смысле Маккой был благодарен Хану. Такого подопытного – настороженного, подозрительного, опасного, - было совсем не жалко. Потому, вместо того, чтобы варится в мыслях о жестокости Совета и своей собственной (пусть и невольно), Маккой сумел ответить также жестко:

– Во-первых, я ненавижу вас. Во-вторых, я врач, а не ученый. И в-третьих, не ваше дело, что диктует мне моя мораль, а что нет. Потому просто заткнитесь и берите то, что вам дают.

– Судя по реакции, я задел вас за живое.

Маккой нахмурился, в весьма грубой форме сообщил Хану, чем тот может утереться и вернулся к экрану. Сзади поначалу было тихо, но потом Хан все-таки поднялся и стал бродить по помещению. Маккой позволил себе слабину и иногда наблюдал за ним, со злорадством отмечая, что движение приносит тому удовольствие.

Когда на часах обозначилось десять часов вечера, Маккой поднялся и бросил через плечо:

– Возвращайтесь в камеру.

Хан привычно уже послушался. И когда Маккой входил вслед за ним, он поймал на себе… странный взгляд. Он был подозрительным, недоверчивым, злым. И, кажется, благодарным. Чувствуя странное самодовольство, Леонард положил перед Ханом маленькую пластинку-флешку.

– Тут моя новостная лента за выходные. Не знаю, сочтете ли вы ее интересной, но выхода у вас особенно и нет, так что захотите – ознакомитесь.

В молчании он вышел из камеры.

***


На следующий день, когда он выпустил Хана на прогулку, тот положил перед ним пластинку носителя и глухо произнес:

– Спасибо.

Кажется, в таких случаях положено говорить «пожалуйста», но Маккой понятия не имел, что будет уместно, а что нет в общении с Ханом. Потому он уставился на тонкие пальцы, замершие на столе, пока тот не добавил:

– Я был бы благодарен, если бы вы добавили новости из Нью Дейли и какую-либо из основных андорианских лент. И подходящий словарь медицинских терминов – статьи, касающиеся физиологии понятны мне далеко не полностью.

Маккой сморгнул.

– Ладно. Хорошо. Я принесу завтра.

Хан кивнул и отошел, чтобы сзади заняться бегом на месте (Маккой даже обернулся, заслышав частые шаркающие звуки). С другой стороны – его дело. Зарядка – вещь полезная.

Но еще немного почахнув над странной формой клеток липидной ткани Хана, Маккой все-таки озвучил свой вопрос:

– А вы сами хоть что-то знаете о своем появлении на свет?

– Доктор, вы ведь понимаете, что я могу вас обмануть? – не останавливаясь, поинтересовался Хан.

Маккой, хмыкнул и лениво промотал на экране пухлый отчет касательно того, что они уже обнаружили – и результаты, которые пока не имели никакого научного веса. К слову, в конце недели нужно будет отослать его совету адмиралтейства.

– Ну, если вы скажете, что ваш отец совокуплялся с морскими звездами, а вы потом появились из пенных вод в устричной раковине, подгоняемой западным ветром, я вряд ли вам поверю.

Он готов был поклясться – хриплое покашливание сзади было смехом. В конечном итоге звуки бега затихли, Маккой обернулся и увидел, как Хан усаживается на кресло.

– Мне мало что известно. Эмбрион рос в искусственных условиях, мои родители были скорее… прототипом, который после модифицировали. Перед тем, как нас отправили в криосон, я узнал, что людей, подобных мне, было больше десятка, но выжил и развился только я.

А вот это было интересно.

– Что-нибудь еще?

– Какой резон мне вам рассказывать?

– Ну, как минимум потому, что вы находитесь в изоляции без должной степени социальное активности.

– Доктор, не убеждайте меня, что я настолько нуждаюсь в вашем внимании, что готов выдавать свои секреты.

Этого Маккой уже не мог выдержать и вытянулся в кресле.

– Вы пошутили! – обличительно заявил он.

– Не исключаю такой возможности.

– Вы. Только что. Пошутили.

– Но это не значит, что я собираюсь посвящать вас в подробности.

Маккой выдохнул и покачал головой.

– Черт с вами. Идите в камеру.

Хан привычно безропотно послушался, а Маккой по приходу домой обнаружил, что специально подбирает новостные ленты, которые тот просил. Пришлось напомнить себе условия их знакомства, чтобы пыл Маккоя несколько поугас.

***


Дневные части смен превращалась в монотонное безделье. Свою часть работы Маккой по большей части выполнил, потому каждый день нетерпеливо дожидался вечера, чтобы наконец-то скомпилировать результаты исследований своих коллег, а заодно вывести Хана на прогулку. Тот даже не скрывал своего презрения и злости, честно давая понять – когда у него выдастся возможность, он сбежит. Маккой, хоть и считал Хана ублюдком, по-своему ценил эту прозрачность, да и не менее искренне говорил, что выломал бы пару костей, если бы не пленное положение.

Во взаимной ненависти (или уж просто неприязни) обнаружилось своеобразное понимание.

– Выходите, – скомандовал Маккой в один из вечеров. Он взял комплект запасной одежды и решительно потащил Хана из лаборатории по коридорам корпуса. Тот напряженно молчал все время, но когда они оказались в спортивном зале, не смог скрыть удивления и замер.

– Мне казалось, вы хотели размяться? - поторопил его Леонард.

– Я сейчас могу свернуть вам шею и убежать через окно.

– Будучи парализованным? – Маккой насмешливо приподнял бровь и выразительно уставился на капсулу с анестетиком. Более чем за неделю опухоль спала, однако иммунитет все еще пытался бороться с вторжением в организм, и кожа вокруг чипа сочилась сукровицей.

Хан повел плечом.

– Я мог бы вырвать его.

– Там стоит предохранитель.

На этом пикировка была закончена, и Хан буквально прилип к беговой дорожке. Леонард покачал головой и уселся в углу, принявшись за какую-то идиотскую игрушку, которая по умолчанию была встроена в личный падд. Ковыряния в научных трудах ему надолго хватит, а для чего-то серьезного художественного плана совершенно не было сил.

Спустя пару часов тренировки, которая обезвожила бы любого другого человека, Хан все же отправился в душевую, взяв у Маккоя запасной комплект одежды. После чего они направились обратно.

– Вы ведете меня странным путем, – отметил Хан, прямо по дороге вытирая волосы.

– В этих коридорах меньше камер слежения. Думаю, мы сумеем на них не засветиться.

– С каких это пор обычный врач следит за тем, сколько отслеживающих устройств находится в месте, где он работает?

– М-м-м, примерно с тех пор, как его непрямым шантажом вынудили работать над экспериментальным образцом, который ему глубоко неприятен.

Поначалу шаги Хана стихли, а потом он резко нагнал Маккоя и… все произошло слишком быстро. Он схватил Леонарда за плечо, развернул к себе и едва успел спросить: «Так это не было вашим желанием – работать надо мной?», прежде чем отшатнулся и начал заваливаться на бок.

– Вот дерьмо! – Маккой беспомощно наблюдал за тем, как Хан оседает на пол. Он даже не сумел вовремя оценить ситуацию, слишком… испугался резкого звука, активировал переключатель и вот – его подопечный стремительно терял чувствительность и подвижность. – Какого хрена так меня пугать?!

– Мне казалось, что это была ваша идея – исследовать меня, – ответил Хан так, будто бы это было оправданием.

– Черт бы вас побрал, о чем вы вообще думали, подбираясь ко мне сзади?! Мы ведь даже не в лаборатории! Господь милосердный, мне что, вас на руках тащить?

Хан посмотрел со странной смесью насмешки, раздражения, испуга и вызова. Так что… Маккой и правда попытался взять его на руки. Успехом эта затея не увенчалась, а Хан услышал о размере своей задницы и иных частей тела много интересного. После чего Маккой решил с ним не церемониться. Чтобы защитить голову он кое-как подложил под нее обмякшую руку, схватил Хана за лодыжку и поволок по гладкому полу по направлению к лаборатории.

Хан не помогал. Совсем.

«Знаете, доктор, я начинаю сомневаться в вашем медицинском образовании», или «Хочу вам напомнить, что я живой человек, а не мешок с камнями», а еще «Судя по тому, как вы обходитесь с углами, шаттл я бы вам не доверил», «Возьмите меня за другую ногу, с вас станется вывихнуть мне лодыжку!» и, конечно же, «Вы что, так и собираетесь тащить меня по лестнице?».

– Вы знаете, мне очень хочется, – признался Маккой и вытер лоб, хватая Хана подмышки. – Но я этого не сделаю и, надеюсь, при случае вы припомните мое милосердие.

До лаборатории они добрались без лишних встреч. Маккой хоть и вымотался, смог втащить Хана на кровать, обновить дозу анестетика в капсуле на затылке и, помявшись, стащил с того ботинки.

– Я воспользуюсь вашей ванной, – в ультимативной форме заявил он. В конце концов, камера – единственное место в лаборатории, где был душ.

Когда он вернулся, Хан сразу же распахнул глаза и уставился немигающим взглядом. Маккой раздраженно поджал губы и отошел к пищевому репликатору. И тарелка с внушительным куском синтезированного мяса, и оптический носитель беспардонно грохнулись на столик у кровати.

– Ваша новостная лента за два дня, чертов вы засранец. И мясо. Если не съедите его завтра, я прекращу наполнять питательным раствором вашу капельницу.

– Это забота, мистер Маккой?

– Это раздражение!

Он резко развернулся, но на выходе его остановил негромкий вопрос:

– Так значит, вы не хотели исследовать меня?

Маккой немного помолчал и, не оборачиваясь, бросил:

– Единственное, чего я хотел, когда вернулся на землю – это забыть все, связанное с вами.

После чего стремительно вышел из камеры, не желая продолжать диалог, даже если у Хана еще были вопросы.

Продолжение следует...

@темы: Фанфикшн, Star Trek

URL
Комментарии
2015-01-13 в 00:30 

randomly
everyone deserves a chance to smile
ВИН

я люблю
как ты обращаешься с матчастью

2015-01-13 в 03:45 

Med-ved
Пушист. Чешите.
Мне нравится твой Хан Q_Q
И твой Маккой.
И мне нравится маккоева человечность, и его очарование, и скептицизм.
И твоя божественная решимость ОСВЕТИТЬ И ИЗУЧИТЬ ВСЕ О ЧЕМ ТЫ ПИШЕШЬ.

2015-01-13 в 16:23 

снежный король
привет, принцесса!
*напрыгнул и душит в обьятьях* Мне очень нравится ВСЁ
И тот путь, от ненависти к..более теплым чувствам, который прошел Боунз.
Вот:heart:

2015-01-13 в 17:57 

Vinculum
Долбоёборг
randomly
Особенно учитывая мой коммент про псевдонаучность :lol:
Мне было безумно неохота глубоко влезать в вопрос генного модифицирования так что мои усилия сводились к тому, чтобы не написать совсем уж антинаучной ахинеии XD

Med-ved
Ха-ха! Тебе нравится Хан! *восхохотал и облизал*

kotishredingera
Ну, я бы не сказал, что он прекратил ненавидеть Хана, хотя ненавистью это, пожалуй, сложно назвать. Блин даже хз как назвать. Ярость и злость - ситуативные эмоции, а не постоянное чувство; не нравится - оценочная характеристика; отвращение - вообще про гусениц и глистов всяких. Скажем так, это некоторое постоянное негативно окрашенное чувство, но не вызывающее желание свернуть шею, а скорее отпинать. Это э... не особо концентрированная ненависть.
Блин, я мастер формулировок.

Короче, негативное отношение Маккоя никуда не делось, но оно здорово оттеняется жалостью к Хану и злостью на совет адмиралов, как-то так

URL
2015-01-13 в 19:35 

ultima_thule
Praise the Lord and pass the ammunition
Доктор у нас гуманист, чоужтам )) Даже ненавидеть как следует не может ))
За что его и любим, собсна :)

Все нравится, несите же скорее еще )) больше макхана богу макхана

2015-01-13 в 22:21 

снежный король
привет, принцесса!
Теперь я понял Q.Q
принял желаемое за действительное *вздохнул*

2015-01-13 в 23:38 

Vinculum
Долбоёборг
ultima_thule
Ну, ненависть, как ее обычно представляют, на мой вкус переживаение не только слишком личное, чтобы испытывает его к какому-то чуваку, но и ээ... свойственное эмоционально-незрелым человекам. По крайней мере ненависть фанатичная. Короче, как-то не густо в русском языке с терминами про степени ненависти >_>

Принесем Х) незавершенный гештальт давит на меня неподъемным грузом.

kotishredingera
Ну-ну *гладит шваберкой* Если Маккою дать осиновый кол, он не вобьет его Хану в грудь! Разве что в задницу. Легонько.

URL
2015-01-15 в 18:29 

Anyta
Злой и пушистый
Ааааааа, блин, супер!!!!! :hlop: Маккой такой Маккой! :-D Когда ждать продолжение??!!!!!!!! :tongue:

2015-01-20 в 19:53 

S. Wrath
Vinculum, Вы заставили меня просто рыдать навзрыд! Читала, плакала, на каждый медицинский термин лезла к гуглу с вопросом "что это?", но о том чтобы остановиться и речи не могло идти! Я уже поставила крест на поисках хотя бы сносного фанфика с медицинской тематикой по Стар Треку, не говоря уже о действительно качественного. Но это! Владение матчастью, тем более такой сложной, как медицина, меня просто поразило! Снимаю шляпу!
Мне безумно нравится Боунс, а то, что Вы изобразили его максимально вхарактерным в такой стрессовой ситуации радует безмерно. Те моменты, когда в нем побеждал врач, при том что мнение о Хане не поменялось, покорили меня!

2016-03-01 в 09:20 

*DragoN*
Никто не свят. (с)
Безумно интересно! Страстно надеюсь на продолжение:)

   

Mind-machine interface

главная